SV (sv_vida_nueva) wrote,
SV
sv_vida_nueva

«Мисима. Финальная глава» vs «Как уничтожить храм» Чхартишвили...

...или "может ли девиант быть Человеком"?

Долго не могла посмотреть этот фильм: сначала не попала на показ в «Родине», потом – вагон срочной работы… С ридером в метро проще, так что статью Акунина-Чхартишвили «Жизнь и смерть Юкио Мисимы, или Как уничтожить храм» я прочитала между делом. Статья начинается эпиграфом, взятым из БСЭ: «…Главные персонажи большинства романов Мисимы оказываются физически или психологически увечными, их привлекают кровь, ужас, жестокость или извращенный секс…» Сначала я не поняла зачем такой тенденциозный эпиграф и наивно предположила, что в статье будет раскрыто, насколько это поверхностный взгляд, да не тут-то было!

Основную мысль акунинской статьи можно сформулировать примерно так: Мисима никогда в жизни  не был искренен, он всегда примерял маски, самурайство и патриотизм – только одна из них, а единственной настоящей движущей силой его жизни было нездоровое эротическое влечение к смерти. Я, естественно, не собираюсь оспаривать факт влечения к смерти, хотя полагаю, что автор «Хагакурэ Нюмон» несколько глубже понимал вопрос, чем это пытается представить Акунин.

«Подавленный инстинкт смерти неизбежно пробуждается» (Мисима, «Хагакурэ Нюмон»).

Что ж, он прав. Все очень любят поминать Фрейда в контексте Эроса, но как-то забывают об уравновешивающей силе - Танатосе.
Но речь на самом деле не об этом. Речь о том, кем считает автор статьи Мисиму и что его интересует в этом человеке? А вот то, что вынесено в эпиграф, его и интересует, и ничего сверх этого. Вернее, всё остальное Акунин объявляет маской, игрой, мистификацией. Похоже, он не верит, что у человека, одержимого некоей противоестественной страстью, у человека, не вписывающегося в рамки «нормы», может быть серьезное и искреннее отношение к чему-то ещё помимо своих странных желаний. Акунин готов признать за Мисимой любые достоинства – и талант, и редкую работоспособность, и целеустремленность, - кроме одного: кроме человеческого достоинства. Кроме того простого факта, что для него на самом деле могло быть в жизни что-то более важное, чем игра тёмных страстей, что он мог быть искренним патриотом, что он был способен верить... Что он сделан, в сущности, из того же теста, что и другие люди, и также как другие менялся с возрастом, и в 40 лет у него на самом деле могли быть не те же самые приоритеты, что в 26:«Все 60-е годы публика с удивлением наблюдала, как эстет, западник и любимец газетных разделов светской хроники Мисима постепенно превращается в ревнителя национальных традиций, монархиста и ультраправого политика. …. Но все это был фасад, подготовка грядущего спектакля» (цитата из статьи)

Ну конечно, чем же это ещё может быть? Ведь только саморазрушительные и противоестественные порывы Мисимы Акунин признает реальными и искренними, все остальное – спектакль. Хотя, при беспристрастном анализе другого характера, любой непредвзятый человек не нашел бы ничего странного в том, что для юноши главным в жизни было одно, а для зрелого мужчины – уже совсем другое, а тем более в  современной Японии, где молодежь сильно подвержена всем влияниям глобализации, а как раз к возрасту 40 лет начинается поворот к своей исконной культуре… Но нет, Акунин и здесь видит подвох, мистификацию, и очередную маску.

Некоторые акунинские сентенции просто фееричны: оказывается, рассказ «Патриотизм» предопределил дальнейший жизненный и смертный путь Мисимы! «Отныне творческий путь и судьба писателя определены на годы вперед, вплоть до самого конца. Небольшой рассказ стал отправной точкой дороги, приведшей к трагическому финалу»(цитата из статьи).  По контрасту с пристальным вниманием Акунина к некоторым неодобряемым обществом устремлениям Мисимы, поражает его странная глухота по отношению ко вполне здоровым и общепонятным человеческим чувствам: я, конечно, понимаю, что автор вкладывает в произведение себя, а читатаель видит в том же самом произведении только самого себя, но рассуждая о «Патриотизме», где завязка ясна до предела: либо измена клятве верности императору, либо стрелять в друзей, оказавшихся по другую сторону баррикады, т.е. бесчестье в любом случае – Акунин обнаруживает иное «идеологическое обоснование» самоубийства четы Такэяма, а именно «преклонение перед императором», и ещё сетует, что обоснование это дается «не очень вразумительно», то ли дело дотошное описание харакири! А вот как, исходя из «Патриотизма», автор статьи обосновывает свои домыслы относительно последней «мистификации» японского писателя: «Харакири, средневековый способ самоубийства, как нельзя лучше подходил для целей Мисимы, сочетая в себе и кровь, и невыносимые страдания. А поскольку харакири считалось привилегией самурайского сословия, истинно японским «изобретением», то, для того чтобы прибегнуть к нему во второй половине двадцатого столетия, требовалось стать крайним, фанатичным националистом. Вот дорога, которой отныне пойдет Мисима.»

На этом апофеозе акунинской логики я, пожалуй, остановлюсь. Хватит с меня измышлений. Какие бы страсти не терзали Мисиму, он не принимал их некритично. Он их анализировал, препарировал, делал выводы, и те выводы, к которым он пришел, кстати говоря, не так уж сильно отличаются от выводов европейской религиозной культуры, от знакомого всем нам призыва к «памяти смертной», вот характерный отрывок из «Хагакурэ Нюмон»:

«…Мы должны обратиться к фундаментальной проблеме жизни и смерти, к проблеме, с которой мы так часто сталкиваемся в любую историческую эпоху. В современном обществе постоянно забывают смысл смерти. Нет, смерть не забывают - о ней предпочитают умалчивать. Райнер Мария Рильке однажды сказал, что смерть человека в наши дни стала меньше. Смерть человека теперь чаще всего ассоциируется с умиранием старика на больничной койке - и поэтому никто не видит достоинства смерти. .... Мы не умеем извлекать из смерти благодатную суть и заставлять ее работать на нас. Мы всегда устремляем взгляд к яркому ориентиру, который указывает в будущее, в сторону жизни. .... Это воззрение указывает на то, что наш рациональный гуманизм постоянно занимает наше внимание перспективой свободы и прогресса и тем самым вытесняет смерть из сознания в подсознание. При этом инстинкт смерти становится взрывоопасным. Он концентрируется и направляется вовнутрь. Мы забываем, что присутствие смерти на уровне сознания является важным условием душевного здоровья.... Однако, по существу, смерть сегодня направляет наши жизни так же, как это было в эпоху написания "Хагакурэ". С этой точки зрения, нет ничего особенного в смерти, о которой говорит Дзете. Ежедневное созерцание смерти помогает ему жить. Ведь, если мы каждый день проживаем с мыслью о том, что это, возможно, последний день нашей жизни, мы замечаем, что наши действия наполняются радостью и смыслом...."

А теперь, собственно, про фильм. Хотя, только про фильм – опять не получится, здесь снова - пересечения, ассоциации... И когда я читала книгу Юрия Иванова «Камикадзе: пилоты-самоубийцы», которая представляет собой не только военную хронику, но и исследование культурных и религиозных корней того отношения к смерти по своей собственной воле, которое в нашей культуре не  принято и осуждаемо, и когда на экране передо мной разворачивалось повествование «Финальной главы», мне становилось всё яснее: человек понял, что ему не суждено прожить такую жизнь, о какой он мечтал, какую он мог считать для себя осмысленной – в той стране, которой становилась послевоенная Япония. Хоть наизнанку вывернись. Есть пути, нереализуемые вне определенного культурного контекста – а контекст исчез. «В настоящее время мы можем читать Хагакурэ как сказание об идеальной стране» («Хагакурэ Нюмон»).

Из фильма: «Жить красиво в Японии означает думать о том, как красиво умереть ради Японии».

Япония уже не была легендой из Хагакурэ. Самураи и их идеалы остались в прошлом. Жить так, как живут ролевики-псевдоиндейцы в своих псевдовигвамах, т.е. играть в настоящую жизнь, этот человек, естественно, не стал бы. То, что попытка вести подобный образ жизни здесь и сейчас не станет детонатором изменений, а выродится в ролевуху, он увидел в своем «Обществе Щита». Да, жить так, как он хотел и считал достойным для себя, он не мог – но зато он мог умереть именно так, а ведь японская культура несет в себе совсем другое отношение к самоубийству: это не бегство, и это не «грех». Даже погибнуть на поле боя было уже невозможно, достигнув самурайского идеала таким образом. Оставалось только сэппуку. И это был единственный выход, а не «перформанс», что не укладывается в головах знатоков и экспертов вроде Акунина. Ничего себе эксперт, который не принимает в расчет принципиально отличающееся отношение к смерти и самоубийству у японцев, и на протяжении всего своего предвзятого «анализа» меряет представителя иной культуры исключительно европейской меркой.

Из фильма: «Наша цель – защитить культуру Японии собственной плотью, и меч - символ этого стремления»

В фильме есть очень сильный эпизод, хотя скорее – один кадр, и я верю, что актер сыграл этот миг очень правдиво. Мисима возвращается с балкона после своего неудачного обращения к солдатам, и в его глазах – внезапная тень страха: настала минута выполнить обещанное, а приближение смерти, в реале, а не в мечтах, у всего живого вызывает страх, неважно, какие там тараканы в голове... Но это – всего лишь одно мгновение. А потом он берет себя в руки и обращается к коменданту. И мне подумалось тогда: вот человек слова.

Так что же случилось на самом деле? Каковы истинные причины самоубийства Мисимы? Ответ знал только он сам. И некрофилическая «реконструкция» Акунина, и моё сугубо личное мнение, и так называемая «здоровая» реакция публики («да он свихнулся!») –  всего лишь догадки. Что там было на самом деле, не знает никто. Но каждый волен выбирать свою личную точку зрения на произошедшее – ту, которая ближе. Акунин сделал свой выбор, а я - свой.

Tags: samurai, дисгармония личности, кино
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments